Кураев – опальный апологет идеализма.

 

 Андрей Кураев в последние дни по-настоящему самый обсуждаемый церковный служитель. Скандалы, связанные с его эпатажными заявлениями довели до того, что его вначале исключили из числа профессоров Московской духовной академии, с которой он был связан более 20 лет, а недавно еще и лишили сана.

Путь опального идеолога РПЦ

До этого он более тридцати лет был  популярным пропагандистом и идеологом Русской православной церкви. Если кто-то критиковал ее, что мол, у вас там тяжело дышать, слишком тянет мракобесием и казарменным духом, то в ответ церковникам всегда можно было сказать: «Смотрите, какой интеллектуал Кураев у нас есть, смотрите какое глубокомыслие, и вольномыслие он являет. Так что идите к нам все страждущие и обремененные»!

И надо отметить, что служил, бывший дьякон своей организации на совесть. Среди официальных и неофициальных церковных спикеров он – безусловный лидер, популяризатор скучных догм, мастер облачать их в доступную для самого примитивного восприятия форму. Поэтому, нам интересны не скандалы, связанные с его именем, а его идеи.

Сегодня некоторые антиклерикалы считают, что диакон Андрей Кураев – «свой», «единственный нормальный поп» и т. д. С виду вроде бы так и есть, ведь он критикует руководство РПЦ. Но в действительности не все так просто. Ведь можно заметить, что он стал любителем «либеральных ценностей» лишь недавно. Чем же в прошлом отличился Кураев и почему стал критиковать РПЦ? Дело в «искреннем разочаровании», как полагают некоторые его сторонники, либо все-таки в кадровых перестановках после избрания патриарха Кирилла? 

Всю биографию Кураева излагать не нужно. В данном случае нас интересует именно его роль в пропагандисткой машине РПЦ. В конце 80-х Андрей Кураев окончил Московскую духовную семинарию. Интересно, что он был в то же время секретарем Московской духовной академии. То есть церковные функционеры им заинтересовались с самого начала, ведь все-таки это человек не вполне типичный для религиозной среды. Отец Кураева был секретарем известного философа и обществоведа Петра Федосеева, а мать работала в институте философии. Сам Кураев получил вначале светское образование на кафедре истории и теории научного атеизма философского факультета МГУ. Причем, скорее всего, попал на эту кафедру именно благодаря родственным связям, то есть пошел по тому же пути, что и родители, уже авторитетные лица в данной области.

Для церкви такой человек неоценимый, поскольку это не невежественный сельский попик, он знал основные аргументы материалистов и уже в конце 80-х полемизировал с ними. Не удивительно, что со временем он стал представлять РПЦ в светских СМИ, был основным церковным пропагандистом, поскольку активнее остальных занимался миссионерской деятельностью.

В начале 90-х Кураев уже преподает в МГУ, является ближайшим соратником патриарха Алексия II. Примечательно, что он занимался не только религией, но и светским образованием, философией, даже защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата философских наук. В это время занимал ответственные посты для РПЦ: декан философско-богословского факультета Российского православного университета св. Иоанна Богослова и профессор Свято-Тихоновского православного богословского института.

В общем, Кураев стремительно  рос по карьерной лестнице и с каждым годом укреплял свои позиции в церковной среде. В СМИ часто интересовались точкой зрения Андрея Кураева по тому или иному вопросу, связанному с церковью.

Но в один момент все изменилось. Что же можно считать ключевым в истории Кураева? По всей видимости, смерть патриарха Алексия II, который продвигал Кураева в РПЦ активно (многие назначения утверждались патриархом, часто он был их инициатором).

После смерти предыдущего патриарха, Кураев стал поддерживать митрополита Кирилла и даже обвинял его оппонентов в том, что они организуют лжевыборы. Просто Кураев понимал, кто победит и хотел поддержкой Гундяева обеспечить себе будущее. После победы Кирилла первое время все сохранялось по-старому. Кураев занимался церковной деятельностью, преподавал в православных учебных заведениях, стал членом синодальной богословской комиссии.

Но тут случилось самое интересное: кадровые перестановки от патриарха Кирилла. Что же он сделал? Продвинул своих людей и отодвинул в сторону приближенных бывшего патриарха, не всех, но тех, кому не мог доверять полностью. Среди них был и Кураев. Он стал все реже появляться на ТВ, все меньше его публиковали православные издания и все критичнее относились церковники к его деятельности.

Что же мог сделать Кураев? Только огрызаться. За это его продолжили сгонять с «теплых мест». В частности, исключили из Московской духовной академии. За это он стал сливать «компромат» на некоторых деятелей РПЦ. Но, от этого все для него стало еще хуже. Потом Кураев лишился места в МГУ, где преподавал еще с начала 90-х. Теперь он уже придерживается иных взглядов по многим вопросам. Он начинает критиковать православные «чудеса», некоторые церковные традиции и слепое преклонение перед патриархом Кириллом. Но не стоит себя обманывать: тут дело не в том, что он такой искренний  христианин, а в том, что его отодвинули от кормушки, и он теперь стал диссидентом от РПЦ. Если вдруг его вернут обратно, то вероятнее всего, он тут же начнет хвалить церковное руководство с российской властью, как и прежде.

Борьба против разума

В борьбе материалистических и идеалистических концепций эпохи капитализма отражаются фундаментальные противоречия данной формации. С одной стороны, объективные интересы буржуазии требуют научно-технического прогресса, который возможен только на последовательно материалистической основе, на основе исследования объективных законов материального мира и открытия новых законов. С другой стороны, последовательная материалистическая линия в общественной науке приводит к отрицанию самого капитализма. Поэтому в общественной науке буржуазия культивирует разного рода идеалистические теории.

Таким образом, на уровне философии классовая борьба выражается в борьбе материализма и идеализма. А если шире, то субъективного идеализма и диалектического материализма.

Одним из инструментов пропаганды субъективно-идеалистического мировоззрения является религия. Не зря именно религиозная пропаганда была взята на вооружение российской буржуазией после взятия власти.

Несмотря на субъективно-идеалистическое содержание, формы религиозной пропаганды различны. Для отсталых масс это увещевания попов о райской жизни после смерти, «всякой власти — от бога», рабской сущности человека по отношению к богу и пр. Для пропаганды субъективного идеализма в более образованных слоях религия даже готова отказаться от своих наиболее абсурдных тезисов и вырядиться в «научную» тогу. Ярким примером такого «ученого» является скандально известный бывший диакон Андрей Кураев, ныне списанный в тираж церковным начальством. О сущности его воззрений, которые продолжают оказывать влияние на некрепкие умы,  как раз и пойдет речь ниже.

В своей книге «Диспут с атеистом» он ставит задачу опровержения материалистической философии. Хоть Кураев и маскируется под некого современного церковнослужителя «нового типа», «примиряющего» науку и религию, получилось у него лишь повторение под новым соусом старых идеалистических тезисов, давно уже разбитых материалистами. Однако поскольку, материализм сейчас переживает не лучшие времена, имеет смысл повторить материалистическое разоблачение идеалистических спекуляций.

Научные и ненаучные мировоззрения.

Свою борьбу с материализмом Кураев начинает с того, что объявляет материализм «мировоззрением» или «идеологией». А раз так, то, дескать, все остальные идеологии и мировоззрения, к примеру, религиозное, то есть, субъективно-идеалистическое, имеют такое же право на существование. Следовательно, по мнению автора, их тоже надо преподавать в учебных заведениях наравне с материализмом.

Тут Кураев лукавит и уходит от одного наиважнейшего вопроса. А именно, от вопроса об объективной истине. То есть, да, действительно существует материалистическое и идеалистическое мировоззрение. Только первое является научным мировоззрением и одновременно научным методом, при помощи которого познается объективная истина, то есть движется вперед наука. А второе мировоззрение является ненаучным, то есть не ведет познанию объективной истины.

Чуть дальше автор уже прямо пишет:

«Нет ни одной стопроцентно доказанной научной теории и теоремы (см. теорему Гёделя), но в науках есть свои критерии, по которым та или иная теория «терпится» даже с присущими ей недостатками».

Здесь мы снова видим запутывание вопроса об истине. Автор перескакивает через него. Но тут необходимо внести ясность.

Итак, существует несколько уровней истин. Если мы говорим об истине объективной, то имеется в виду, что материя (в конкретной исследуемой ее форме) не зависит от нашего сознания, которое здесь является вторичным. Физический мир существовал задолго до появления человека и человечества. Вполне логично, что объективность истины Кураев отрицает, поскольку тогда пришлось бы доказывать объективную реальность бога, доказывать, что он является частью материального мира, который сознание человека отображает. Отрицание объективной истины как раз позволяет избежать необходимости такого доказывания, поскольку можно просто заявить, что раз в опыте человечества присутствуют религии, то бог существует.

Формулировка объективной истины не может быть свободной от сознания, от степени его компетентности, совестливости исследователя, поскольку она открывается сознанием, формулируется сознанием и содержится только в сознании субъекта и субъектов. Если формулировка совпадает с объективным содержанием исследуемого явления, её и называют объективной истиной о данном объективном явлении, содержание и сущность которого не зависит от сознания исследователя. Но, если мы исследуем общественные явления, то тут объективная истина не может быть независимой и от общественного сознания, содержание которого и является объектом исследования. Такова диаматика объективного, относительного и абсолютного в вопросах истины.

Соответственно, тезис Кураева, что «нет ни одной стопроцентно доказанной научной теории» выглядит абсолютно абсурдным.

Во-первых, теории бывают истинными и ложными, то есть первые отображают объективную истину, а вторые не отображают. Первые являются научными, вторые являются лженаучными. Критерием истины является практика. Если положения теории получают практическое подтверждение в какой-то сфере, то теория признается истинной, то есть приоткрывающей человечеству часть абсолютной истины.

Во-вторых, стопроцентно доказанные научный теории как раз существуют. Если теория не доказана стопроцентно она не имеет права называться научной. Другое дело, что научные теории имеют дело с относительными истинами, то есть действуют в известных пределах. Но верность лишь в известных пределах никак не делает теорию недоказанной.

И теорему Гёделя о неполноте автор приплетает здесь абсолютно не к месту. Теорема Гёделя о неполноте — теорема математической логики о принципиальных ограничениях формальной арифметики и, как следствие, всякой формальной системы, в которой можно определить основные арифметические понятия: натуральные числа, 0, 1, сложение и умножение. В тонкости здесь можно и не вдаваться, но речь идет о применимости данной теоремы в формальной арифметике и формальных системах, где можно определить основные арифметические понятия. Соответственно, распространять данную теорему на все науки просто некорректно.

Вообще крайне осторожно нужно относиться к глобализации математических выводов. Довольно часто математики забывают, что цифры и математические формулы служат для описания объективной реальности. И если этими цифрами оперировать произвольно, то можно сделать выводы космической глупости. Математика не является общей наукой для всех наук. Такой наукой является лишь философия.

Субъективный идеализм как «научный метод».

Обратимся к следующему антиматериалистическому тезису нашего «профессора»:

«Совсем необязательно считать, что с наукой может быть связана лишь материалистическая философия. Ни исторически, ни логически этот тезис недоказуем».

Ну почему же недоказуем? Это как раз самый что ни на есть факт. Пускай господин Кураев приведет хоть один пример, когда какой-либо ученый сделал какое-либо научное открытие, создал какую-либо научную теорию, идя по пути субъективного идеализма. Таких примеров нет, а потому автор прибегает к самой бесстыдной софистике. Дескать, многие ученые были верующими и при этом делали научные открытия. Вполне возможно, что были или, по крайней мере, заявляли о том, что верят в бога. По вине кураевских коллег вести себя иначе в определенные времена было просто опасно для жизни. Однако если говорить о «верующих ученых», которые сделали действительно научные открытия, то можно с уверенностью сказать, что все такие открытия по сути своей являлись открытием независимых от сознания человека объективных законов развития материи. А это как раз и есть материалистическая постановка вопроса.

Через несколько страниц автор видоизменяет данный аргумент. Он уточняет, что

«мотивация, приведшая ученых к исследованию, была именно религиозной».

Но, позвольте, какое отношение имеет мотивация к добытому научному знанию? Если религиозные чувства, к примеру, медика побуждают его усердно работать над получением препарата, который позволит большему количеству больных выздороветь, то изобретенный препарат есть результат вполне конкретных научных исследований и знаний этого медика. Причем знаний, полученных именно из практики, из взаимодействия с объективной реальностью, из опыта, а не взявшихся от провидения. То есть религиозная мотивация в данном случае — это всего лишь психологический механизм, который использовался данным исследователем для интенсификации своей научной деятельности. Данный механизм универсальным не является, поскольку далеко не все и даже не большая часть величайших открытий были сделаны при помощи религиозной мотивации.

Буржуазные гуманитарные лженауки

Понимая, что «лезть в дебри» естественных наук опасно, поскольку все данные таких наук свидетельствуют лишь в пользу материализма (именно естественные науки объяснили сущность явлений, ранее считавшихся «божественными»), Кураев пытается атаковать материализм с другой стороны. Он обращается к гуманитарным наукам. А в эту сферу буржуазия нанесла целую кучу идеалистического хлама, ничего общего с наукой не имеющего. Именно с ее (буржуазии) легкой руки появились такие «науки» как политология, конфликтология, теология, культурология и прочие описательные дисциплины, не ставящие своей целью добычу научного знания и открытие объективных законов, а занимающиеся описанием и сопоставлением лженаучных гипотез.

Итак, Кураев пишет:

«У гуманитарных наук есть свои методы. И этими методами могут исследоваться даже сны и фантазии, параноидальные порождения и стихи, музыка и мифы. Научность исследования определяется не его тематическим полем, а методом».

Давайте разберемся. Методы, равно как и мировоззрения, делятся на научные и ненаучные. Применение первых дает своим результатом достоверное научное знание, позволяет открыть объективные законы развития предмета исследования. Так, если господин Кураев говорит о снах и фантазиях, являющихся продуктом человеческого сознания, которое формируется как отображение объективной реальности, то добросовестный ученый, занявшийся изучением данной сферы, прежде всего, должен выяснить сущность явления. Проще говоря, ему следует ответить на вопрос, какие именно процессы в человеческом сознании вызывают появление фантазий и снов, что происходит в организме человека при появлении этих явлений, какие области мозга за них отвечают, какие биохимические процессы там происходят и пр. Он сопоставляет данные, проверяет их экспериментально и после этого дает ответ на вопрос, что есть фантазия, а что есть сон, то есть открывает объективные законы развития этих явлений. То же и с параноидальными порождениями.

Что же касается стихов, музыки и мифов, то тут добросовестный ученый, прежде всего, выясняет, что есть культура, как она формируется, отображением каких общественных процессов является, а также тем, что лежит в основе этих общественных процессов. То есть, прежде всего, такой ученый должен освоить обществоведение. Соответственно, подлинно научным является, к примеру, исследование творчества Пушкина как отображения определенных общественных процессов, происходивших в первой трети XIX века. В свою очередь восторженное описание пушкинского слога ничего общего с наукой не имеет.

Так что автор прав, что научность исследования определяется методом. Если метод является научным, то его применение дает достоверное научное знание и можно говорить о научности исследования. Ненаучный метод не может дать такое знание о сущности изучаемого явления. Только у господина Кураева откровенно идеалистическое понимание научности. Отстаивая «научность» теологии, он пишет:

«Все методы современной теологии не имеют отличий от тех методов, что используются в других гуманитарных науках. Собственно, гуманитарные науки — от археологии до психологии — не занимаются ничем иным, как устанавливают смысл текстов, учат людей понимать друг друга. Установление авторства текста, обстоятельств и причин его возникновения, способы его фиксации, транслирования, особенности восприятия разными кругами читателей, реконструкция его внутренней логики и смысла (в том числе через обнаружение «зон очевидностей», идеологем и стереотипов, некритично воспринимаемых самим автором из взрастившей его культуры и субкультуры)».


Стоит отметить, что Кураев говорит здесь просто о методах, а не о научных методах. А дальнейшая словесная эквилибристика просто замечательна! Науки «от археологии до психологии» занимаются добычей научного знания, и только тогда он имеют право называться науками. Говорить здесь об абстрактном «смысле» имеет смысл только в том случае, если задача состоит не в выяснении сущности явления, то есть не в получении научного знания, а в сокрытии объективной истины. Что же касается обучения людей понимать друга, то это никак нельзя назвать целью науки. Это всего лишь инструмент. Так, только при условии овладения определенной научной терминологией, понятийным аппаратом человек способен эффективно добывать научное знание в той или иной сфере. Само же по себе понимание другого человека никаким образом не способствует добыче научного знания. Понимание, к примеру, образа мысли человека, сочинившего антинаучную теорию, никаким образом получению научного знания не способствует.

Понятно, почему Кураев столь яростно защищает идеалистическое философское направление? У человека, обучающегося подобной антинаучной чепухе в вузах, защищающего подобные дипломы и диссертации, как правило, отсутствует иммунитет к религиозному дурману. А следовательно, у РПЦ есть все перспективы получить в свои ряды очередную «дойную корову». Однако и сам Кураев, в свою очередь, есть всего лишь инструмент в руках класса буржуазии, которая использует религию и попов для реализации своих объективных интересов. И тут пропаганда субъективного идеализма весьма кстати. С его помощью можно отрицать классовую борьбу, пропагандировать «национальное единство» и патриотизм, объявлять несуществующими объективные законы развития общества и пр.

 

Бог как продукт сознания

Следует остановиться и на размышлениях Кураева о доказательстве и объяснении, которые, почему-то рассматриваются им как разные понятия:

«Это разные интеллектуальные процедуры: доказать и объяснить. Доказать — значит понудить собеседника к согласию со мной. Объяснить — значит сделать для него понятной мою логику, мое видение проблемы. В религии есть много недоказуемого, но нет ничего бессмысленного. Для сознательного носителя религиозной традиции каждый жест, символ, каждая деталь его вероучения осмысленны».

Здесь тоже четко прослеживается разница между материалистическим и идеалистическим мировоззрением. Для материалиста главное — объективная истина. Соответственно доказательство или объяснение только тогда положительны, только тогда имеют смысл, когда приводят к выявлению этой объективной истины. Для идеалиста, наоборот, важен сам мыслительный процесс («моя логика»), безотносительно к тому, куда этот мыслительный процесс направлен, в верную или в неверную сторону.

Если Кураев говорит о том, что существует бог и при помощи «своей логики» пытается это доказать, то важна не эта «своя логика», а верность доказательства. А поскольку иных доказательств «бытия божия», кроме схоластических, не существует, постольку автор пытается оставить себе лазейку. Дескать, важно не само доказательство и его результат, а сам факт наличия «моей логики». Именно поэтому он пишет про некий смысл, который, однако, существует не для всех (то есть, не объективен), а зависит от сознания «носителя религиозной традиции». Фактически, это косвенное признание того, что бог существует исключительно в голове каждого верующего, который сам себе его придумал и сам наделил неким «смыслом» определенные сакральные действия вроде молитв и обрядов. 

Действительно, бог существует в сознании миллионов людей. Идеалисты говорят, что это и есть доказательство его существования. Материалисты же утверждают, что этот бог в сознании миллионов есть явление привнесенное туда религиозной пропагандой. При чем не важно из уст Кураева или православных на всю голову деревенских бабушек. Соответственно, говоря о религии, ученый-материалист, прежде всего, вскрывает сущность религии как общественного института. Выясняет, откуда взялось в сознании человека то, что в объективной реальности не существует. Логику религиозного человека он рассматривает не как самоценность, а как логику, внушаемую человеку определенными религиозными институтами. Внушаемую исподволь. Сначала, в школе, путем знакомства с библейскими байками (без пояснения, что это всего лишь мифы, при помощи которых древний человек пытался описывать огромный массив непознанной им материи), потом, в вузе, путем изучения разного рода насквозь идеалистических буржуазных «наук». Сформированное таким образом сознание, лишенное диалектико-материалистического стержня, уже способно, как говорят попы, «привести человека к богу». Хотя, по сути, не человек «пришел», а его привели.

  

«Аргументы» в пользу религии, оккультизм и религия

Во второй части книги опубликована дискуссия Кураева с академиком Гинзбургом. И тут тоже стоит остановиться на некоторых моментах. Гинзбург — физик-материалист, добросовестный ученый, однако, чувствуется, что знаний по обществоведению и философии ему явно не хватает. А потому у Кураева появились лазейки для традиционного бесстыдного софизма. Так, к примеру, при обсуждении вопроса о смерти Гинзбург пишет:

«Я считаю, что опыт человечества показывает, что нет непорочного зачатия. Никакая женщина не зачинала неизвестно от кого. Нет вечной жизни, человек умирает, и куда все это девается — неизвестно. Это соответствует опыту».

И тут уже есть лазейка для идеалиста. Материалисты доподлинно знают, «куда это все девается». Исчезает вместе с материей, без которой сознание не существует. Кураев цепляется к слову «опыт» и обращается к опыту донаучному:

«Мировой опыт, начиная от кроманьонцев, говорит о том, что люди всегда имели какой-то опыт посмертного контакта и бытия».

И далее, в ответ на возражение оппонента, что таких научных данных нет, приводит «железный аргумент»:

«Если бы религия была бы абсолютно на нуле построена, ну не выживали бы религии в сложнейших условиях».

Какова «аргументация»! «Опыт посмертного контакта и бытия» запечатлен исключительно в разного рода священных писаниях, мифах, сказках. Уровень развития науки в то время не позволял дать научное объяснение таким явлениям как, к примеру, летаргический сон или кома. Единственным объяснением подобных явлений была «божья воля». То есть данный «опыт» был продуктом сознания людей. И поскольку указанные явления были объяснены сильно позже, то сознание людей давало неверную, не соответствующую объективной истине природу указанных явлений. По выражению самого Кураева, «опыт атеистического человечества насчитывает менее четырех столетий». Так вот за эти столетия было получено научное объяснение огромному количеству явлений, считавшихся ранее проявлением божественного начала. Тем не менее, «опыт посмертного контакта и бытия» даже не был зафиксирован, так что, собственно, нечему давать научное объяснение.

«Железный аргумент» же просто замечателен. Религия, естественно, построена не на нуле, а, прежде всего, на безграмотности масс как объективном классообразующем факторе. Веками правящие эксплуататорские классы при помощи религии эту безграмотность культивировали, сжигали на кострах ученых и просто инакомыслящих. Религии «выживали» долгие годы не только благодаря безграмотности, но и благодаря государственному репрессивному и пришедшему ему на смену пропагандистскому аппарату. 

Ликвидация государственной поддержки религии, повышение образованности масс, популяризация научного знания — все это ведет к резкому снижению уровня религиозности масс, что показал опыт СССР. Своим выживанием в советских условиях религия обязана, прежде всего, победе сталинской контрреволюции и деградации научной диалектико-материалистической школы.

В третьей части книги Кураев снова возвращается к этому вопросу. Он выдвигает тезис

«о беззащитности материалистического общества перед оккультно-сектантской пропагандой, как только в обществе снимаются запреты».


Намекает он, конечно же, на советский пример. Объяснений, чем качественно оккультизм и сектантство отличается от православия и других традиционных религий, Кураев не дает. На самом деле, существенной разницы между ними нет. Сектантская пропаганда есть пропаганда определенных религиозных верований, отличных от официально одобренных правящим классом религий, однако, имеющих в своей основе все тот же идеализм. Отличия здесь только в методах пропаганды, в структуре организации и в форме пропагандируемых религиозных верований. И то, что верующие православные не ударялись, к примеру, в оккультизм свидетельствует не о более высоком уровне их умственного развития, а о фанатичной приверженности лишь определенному, «своему» религиозному направлению, которое ничем не лучше и ничем не хуже оккультизма. Никакой существенной разницы между человеком, практикующим «диагностику кармы» и человеком, обращающимся с молитвой к деревяшке, которой он присвоил некий сакральный смысл, не существует. Они оба являются идеалистами, то есть последователями ложного философского направления, целью которого является сокрытие объективной истины.

Второй момент. Беззащитным перед разного рода религиозной пропагандой советское общество оказалось в момент полнейшей деградации научной диалектико-материалистической школы.

Так что добычей оккультистов, астрологов, сектантов и, в первую очередь, их более респектабельных коллег в рясах, стало общество материалистическое и атеистическое лишь в докладах бестолковых партийных бонз. На самом же деле, ни о каком материалистическом иммунитете у широких масс против религиозного дурмана в советские годы не могло быть и речи. Сам Кураев привел пример, как в советскую научную школу под видом «культурологии» прополз откровенный субъективный идеализм. И этот пример не единичен. Интересно получается. Автор радуется по поводу того, что в советской научной школе вполне легально существовали идеалистические направления, а потом говорит об «атеистическом и материалистическом советском обществе». О каком «материалистическом иммунитете» можно говорить, когда детей в советских школах учили выпускники вузов, в которых идеализм цвел пышным цветом? От атеизма в СССР осталось лишь формальное признание отсутствия бога и отсутствие откровенно религиозной пропаганды.

  

Есть ли вопросы, на которые религия может ответить, а наука нет?

Дальше интереснее. Кураев берется за вопрос о соотношении религии и науки.

«Наука лишь отвечает на вопрос „как“ и в редких случаях — „почему“. Этика, философия, миф, религия говорят о „зачем“. Расписание поездов можно составить на научной основе. Но из расписания я не узнаю, куда ехать мне самому. Вот это и есть пример соотношения этики, религии и науки. Религия дает ценности: ради чего человек живет, каких целей добивается, куда идет, а наука говорит, каким путями можно добраться до намеченной станции».

Повторим. Наука занимается добычей научного знания, открытием объективных, не зависящих от нашего сознания законов развития материи, в том числе общества как особой формы материи. Она дает знание о том, как, по каким законам развивается та или иная форма материи. Философия — наука, занимающаяся изучением наиболее общих законов бытия. Она как раз отвечает на вопрос «как» относится друг к другу сознание и бытие, сущность и явление, форма и содержание и т.п. Этика, как наука, занимается проблемами морали и нравственности, то есть выясняет сущность этих понятий, исследует изменения форм морали в зависимости от изменения способа производства и классовой структуры общества. То есть здесь тоже вопрос «как». Миф — это всего лишь сказание, передающее представление древних людей о мире и отражающее ключевые события, происходившие в древности. К выяснению объективной истины касательно происходивших в то время процессов миф имеет очень опосредованное отношение, это всего лишь вспомогательный инструмент.

Религия — так это вовсе форма общественного сознания, основывающаяся на вере в сверхъестественные силы. Соответственно, ответ на вполне конкретный вопрос, зачем он совершает то или иное действие, религиозный человек ищет не при помощи анализа объективной действительности, а «советуясь» с им самим же выдуманными богами и их пособниками. Причем представление о воле этих богов и пособников получено из мифов и трактовок этих мифов вполне себе земными религиозными институтами.

Нерелигиозное, атеистическое мировоззрение вполне способно дать ответ на вопрос, ради чего человек живет. Причем атеистическое мировоззрение в качестве жизненных целей ставит цели реальные, а не виртуальные, вроде попадания в рай после смерти. Цель жизни религиозного человека лежит в выдуманном им потустороннем мире, именно там лежат все его ценности. Как достичь этих лежащих в потустороннем мире ценностей, наука подсказать не может, она имеет дело с объективной реальностью.

Проблема большинства людей заключается в непонимании общественных законов, в соответствии с которыми необходимо выстраивать отношения между людьми, прежде всего, в процессе производства материальных и духовных благ. На этом и спекулирует буржуазная наука и различные кураевы.

Если использовать аналогию с поездом, то материалист изучает карту, узнает, куда и зачем ему надо доехать, знает, какой поезд туда идет, приезжает на вокзал, садится и едет. Религиозный человек придумывает себе несуществующий на карте пункт назначения, выстраивает в голове конструкцию, что если он будет думать о том-то и о том-то, то непременно в этот пункт назначения попадет… Проще говоря, он подобен ребенку, играющему в поезд. Вместо того чтобы познавать окружающий реальный, материальный мир и его объективные законы, религиозный человек при помощи религии и попов предпочитает жить в мире виртуальном, где все гораздо более понятно. Грешишь — кайся, что-то не получается — молись, случилось несчастье — ходи в церковь, что-то получилось — бог помог, не получилось — божья воля. И, наоборот, ходи в церковь, кайся и молись — несчастий можно избежать и жизнь наладится; материальный мир — ничто, а вот мысли и существующие в голове верующего «бабайки» — это, дескать, и есть самое главное.

Действительно, как уже было сказано выше, вполне возможно, что какие-то ученые сделали какие-то важные открытия, руководствуясь религиозной мотивацией. Однако типичной софистикой будет предполагать, что религиозная мотивация есть условие свершения этих открытий и что без этой мотивации данные открытия не были бы сделаны. Увы, но именно софистика — любимый прием господина Кураева.

«Аргументы» идеалистов против исторического материализма.

Перейдем к кураевскому «опровержению» материалиста Ленина:

«Как марксист, он видел источник исторического прогресса в развитии средств производства. Но он поставил следующий вопрос: а отчего же растут сами средства производства? И ответил: вследствие роста потребностей людей… И тем самым Ленин, сам того не заметив, похоронил „исторический материализм“. Потому что источником развития оказываются изменения в структуре ценностей и ориентации людей. Новые запросы и идеи создают новые товары и технологии (которые затем и сами, конечно, влияют на общество)».

Уникальный, просто феерический бред по поводу марксизма почерпнут автором, видимо, из трудов современных буржуазных «политологов».

    

Действительно, марксизм учит, что способ производства является определяющим в общественном развитии. Не просто «развитие средств производства», как пишет Кураев, а способ производства этих средств производства, а также пищи, одежды, топлива, жилищ — всего необходимого для жизни и развития общества.

Логика марксизма проста. Чтобы жить, люди должны иметь пищу, одежду, обувь, жилища, топливо. Чтобы иметь все эти блага, их нужно сначала произвести. А для производства материальных благ нужны орудия производства, умение производить эти орудия и пользоваться ими для преобразования природы. Производство материальных благ составляет постоянную, необходимую жизненную основу общества. Прекращение производства привело бы общество к гибели.

Следующий вопрос — «отчего растут средства производства?». Кураев отвечает, что «вследствие роста потребностей людей», приписывая такой ответ Ленину. Таким образом, получается, что потребности — это «ценности», а ценности — это «идеи», следовательно, средства производства растут благодаря идеям. Такую логику Кураев провозглашает «похоронами исторического материализма».

На самом же деле, Кураев не задал самый главный вопрос — «а откуда берутся идеи?». Так вот идеи эти, «изменения в структуре ценностей и ориентации», берутся как раз из взаимодействия с объективной реальностью. В процессе производства и использования средств производства, человек приобретает определенные навыки, умения, при помощи которых совершенствует средства производства. Да, можно сказать, что в человеческом сознании возникают идеи таких изменений. Но причиной-то возникновения этих идей является конкретная человеческая практика использования средств производства, то есть объективная реальность.

Приведем пример. «Идея» плуга не могла возникнуть раньше «идеи» мотыги. «Идея» мельницы не могла возникнуть раньше «идеи» жерновов, которая, в свою очередь, не могла появиться раньше идей еще более примитивных орудий. Человеческое общество для удовлетворения своих потребностей постоянно изменяет природу, при этом постоянно совершенствует орудия этого изменения. Измененные орудия позволяют производить более совершенные предметы потребления, от этого растут потребности, изменяются ценности, появляются новые запросы. Безусловно, есть примеры, когда идеи опережали уровень развития производительных сил. Взять того же Леонардо Да Винчи с его чертежами вертолетов и парашютов. Однако он эти идеи черпал из той же объективной реальности, то есть из природных объектов (стрекоза, парящие в воздухе семена растений и пр.). Однако частью человеческого опыта подобные объекты смогли стать только при соответственно высоком уровне развития производительных сил.

Так что Кураев самым бессовестным образом переврал Ленина и марксизм, попытавшись это перевранное использовать для доказательства своих идеалистических тезисов.

Дальнейшие «рассуждения» автора столь же примитивны и откровенно глупы. Очаровать они способны разве что приземленного мещанина или юродствующего интеллигента.

«Но вот отчего родился капитализм? Буржуа захотели есть больше? Желудки у них стали шире, чем у людей Средневековья? Как ни странно для марксистов, Средневековье кончилось разгулом Возрождения, а вот капитализм пришел в мир в пуританских одеждах. Столетней давности работа Макса Вебера о влиянии протестантской этики на рождение капитализма до сих пор еще не опровергнута. А почему потребности столетиями не росли у китайцев и индусов? Религия не позволяла? Так, значит, судьбы целых огромных культур могут зависеть от технологий гуманитарных, а отнюдь не промышленных».

И снова откровенная глупость. Именно к глупости и софистике сводятся все попытки Кураева опровергнуть исторический материализм. Отчего и как появился капитализм — замечательно написано в том же «Капитале» Маркса. В двух словах это описать невозможно. Напомним лишь, что дело не в желудках, а в уровне развития производительных сил, вызвавших к жизни новые, капиталистические производственные отношения в условиях разделения труда и классового деления.

Вообще, как истинный идеалист, Кураев создал себе некий образ, «идею» марксиста. А поскольку для идеалиста ощущения суть вещи, то и эту свою «идею» марксиста он выдает за универсальную. Иначе никак не объяснить, что для марксиста должно быть непременно странным, что Средневековье закончилось Возрождением.

Для существующих в голове Кураева марксистов, возможно, это и странно. Но для марксистской научной теории никаких загадок тут нет. Возрождение было вызвано к жизни именно прогрессивным на тот момент классом буржуазии. Не зря началось оно именно в торговых городах, а не в застенках Инквизиции. То же и с протестантизмом. По сути, процесс замены католицизма реформаторскими течениями являлся отражением процесса замены старых производственных отношений новыми, капиталистическими. Вебер в упомянутом труде просто идеалистически перевернул проблему с ног на голову. «Протестантская этика» суть новая, капиталистическая этика, выраженная в религиозной форме. Не протестантская этика влияла на рождение капитализма, а развитие капитализма вызвало к жизни реформаторские религиозные течения, «узаконившие» соответствующие новым производственным отношениям этические нормы. Бурное развитие капитализма в протестантских странах свидетельствует как раз о том, что буржуазия в этих странах была настолько сильна, что сумела по максимуму убрать все остатки старых производственных отношений, включая религиозные.

Откровенным бредом является утверждение автора, будто у китайцев индусов не росли потребности. Потребности растут по мере изменения способа производства, по мере освоения новых, более прогрессивных орудий труда. Осваивались ли такие орудия в Индии и Китае? Безусловно. Соответственно, росли и потребности. Другое дело, что развитие средств производства в определенный период развития человечества шло в этих странах медленнее, чем в Западной Европе. Но данный факт ни коим образом не отменяет ту истину, что именно способ производства является движущей силой развития общества.

Ложно и утверждение о «гуманитарных технологиях», которые, якобы, оказывали решающее влияние на судьбы «целых огромных культур». Дело как раз обстоит диаметрально противоположным образом. Научно-техническая и промышленная отсталость тех же народов Индии и Китая оказала самое прямое и решающее воздействие на уровень жизни широких народных масс этих стран. А «гуманитарные технологии» (в том числе, религиозные) издавна использовались правящими классами этих стран для обмана трудящихся масс, освящая аскетический образ жизни.

Можно ли при капитализме «служить обществу»?

Далее Кураев пытается полемизировать с академиком Рубиновым по вопросу «что есть служение обществу?». Стоит отметить, что Рубинов, хоть материалист, но, не будучи материалистом-диалектиком, в некоторых деталях является материалистом непоследовательным. Это как раз позволяет Кураеву проводить против него выпады. Так, к примеру, Рубинов сразу допустил ошибку, вообще начав рассуждать об интересах общества. Диалектику-материалисту, то есть марксисту, ясно, что следует рассуждать не об «интересах общества», а об интересах классов. А академик тут фактически перешел на идеалистические позиции в области обществоведения, чем, естественно, и воспользовался Кураев. Он задает абсолютно справедливый вопрос: а что это за интересы такие, и каковы их критерии? «Какие только подлости не оправдывались этим служением обществу!» И тут он прав. Действительно, под прикрытием «служения обществу» эксплуататорские классы, при идеологическом прикрытии церкви, проворачивают много черных дел.

Решение вопроса возможно только тогда, когда мы уходим от субъективистского понимания «общественных интересов», перестаем их оценивать с точки зрения человека, как это делает Кураев, и встаем на диалектико-материалистическую почву. То есть, говорим об объективном классовом положении. Так, к примеру, объективной миссией пролетариата является уничтожение отношений частной собственности и наемного труда, как источников эксплуатации. Не менее объективны и противоположны классовые интересы буржуазии и пролетариата. Даже Кураев должен понимать, что либо выше заработная плата работника и ниже прибыль капиталиста, либо наоборот.

Раз классовое положение и классовые интересы объективны, то для диалектика-материалиста не составит труда дать оценку тому или ному действию. Возьмем, к примеру, «служение Богу», о котором так печется Кураев. Сразу можно сказать, что данная манипуляция со своим сознанием (то есть сначала — выдумывание себе «бога», а потом «служение» ему) никаким образом не способствует объективным интересам и задачам пролетариата. Пропаганда такого «служения» служит как раз интересам буржуазии, которая таким образом препятствует пролетарским массам познавать рабскую сущность своего положения в капиталистическом обществе. Монашеское движение подменяет реальную классовую борьбу пролетариата за коренное изменение своего положения в обществе «настройкой души», от которой это реальное рабское положение пролетария измениться не может, что бы он там себе не придумал.

Монах плох не столько тем, что «служит богу» и при этом «не приносит пользы обществу», в чем упрекает его академик Рубинов, сколько тем, что ведет религиозную пропаганду, то есть пропагандирует то, что служит объективным интересам буржуазии.

Соответственно, вполне очевиден ответ на следующий вопрос Кураева:

«Если человеческая добротность есть благо, то отчего же осуждаются те группы людей, которые ставят своей главной целью свое вхождение именно в такое состояние? Пусть не всем это удается, но зачем клеймить сам идеал, и тех, кому это как раз удалось (святых)?».

Типичная идеалистическая благоглупость! Дескать, есть «добро», есть «зло», остальное — от лукавого. Простенькая концепция для тех, кто разучился думать, и откровенных негодяев, которые такой простой формулой маскируют реальное положение дел. Понятия о добре и зле, как и всякие моральные категории, изменчивы и относительны, в силу наличия антагонистических классов. Так, для капиталиста безработица — это благо, поскольку она не позволяет чрезмерно расти ценам на рабочую силу. Соответственно, и прибыль капиталиста растет, а вместе с тем и его уровень жизни повышается. Для пролетария все наоборот. Он оказывается без средств существования, и уровень его жизни падает.

Утверждать, что «добротность» есть благо, можно, только если точно определить, в чем такая «добротность» выражается. Самый добренький и приятный в общении капиталист во время кризиса неминуемо выставит на улицу часть своих работников ради сохранения личного достатка. И даже если он сильно переживает по этому поводу, пролетарию, оставшемуся без средств к существованию, от этого не легче. Можно привести и обратный пример. Гнев и злость, проявляемые восставшим пролетариатом по отношению к своим угнетателям, объективно является делом самым что ни на есть добротным, поскольку сопутствует уничтожению эксплуатации и способствует мобилизации масс.

Кураевские рассуждения о «добротности» есть, по сути, ничем не прикрытая софистика. Неопределенная «добротность» благом не является. Пропаганда впадения в состояние непонятной «добротности» есть пропаганда рабской покорности и подмены реальных действий выдуманной, не имеющей ничего общего с реальностью чепухой.

Вера в бога и «вера» в науку

Перейдем к следующему довольно распространенному «аргументу» религиозных людей в пользу веры. Кураев пишет:

«Еще Рубинов считает недопустимым строить мировоззрение школьников на вере. „Ибо как ни говори, а религия — это догматическое учение, основанное на вере“. Что ж, тут уместно посоветовать академику самому провести инвентаризацию собственного сознания. В его собственном научном багаже каково соотношение тех тезисов, которые он сам доказал проверил, и тех, которые он принял на веру? Он сам присутствовал при всех экспериментах, результаты которых он учитывает в своей работе и в своей картине мира? Он сам проверял все ниточки доказательств? Ну признайтесь, академик, вы повторяли сами опыт Галилея с бросанием ядер с Пизанской башни? Девяносто девять процентов знаний, которыми оперирует современный ученый, он принял на веру».


Академик Рубинов здесь снова дал Кураеву повод для софистики. Дело в том, что религия не просто основана на вере, а на вере в бога или в богов. И эта вера в корне отлична от принятия «на веру» научных данных.

Действительно, человеческий разум в рамках одной человеческой личности не в силах вместить в себя весь объем сведений о добыче всех научных знаний. И уж тем более ни один человек не в силах повторить все научные эксперименты. Но наука тем и отличается от религии, что любой эксперимент может быть повторен, и таким образом полученные в ходе эксперимента данные будут проверены на истинность. Такая возможность есть у любого человека, при условии овладения им соответствующим научным инструментарием.

Может ли что-либо подобное предложить религия? Могут ли быть проверены на истинность религиозные практики? Возьмем хотя бы тот же обряд крещения. Почему служители церкви до сих пор не заказали, к примеру, статистическое исследование о влиянии этой процедуры на жизнь и здоровье людей? Ясно, что результаты окажутся не в их пользу. Но и тогда у религиозных идеологов найдутся «аргументы». Дескать, «раз не помогло крещение, значит, плохо верил», и все в таком духе…

Вот и вся разница между «верой» в науку и верой в бога/богов. За первой стоит весь объем научных знаний человечества, которые всегда и всеми могут быть проверены на истинность. За второй — ни на чем не основанная вера. Между этими двумя «верами» есть качественная разница. Доверять ученому, который может доказать верность своих открытий, и доверять попу, который, кроме сказок или, в лучшем случае, софистики, ничего предложить не может, — это две большие разницы.

Вера противоположная знанию. Знание вымещают всякую веру. Знание от веры отличается прежде всего тем, что адекватно отражает объективную действительность, подтверждается всей общественно-исторической практикой человечества. А вера есть иллюзия, мысль, построенная на искажении действительности. Поэтому верить в науку невозможно.

Перед Кураевым стоит вполне конкретная задача. А именно — любым путями протащить тезис о непротиворечивости науки и религии. Сначала при помощи тезиса, что «наука — это тоже вера». Затем, пытаясь доказать, что религия — это, дескать, тоже как наука, только она имеет дело с «не-физической реальностью». Причем, естественно, никаких данных в пользу объективности существования этой «не-физической реальности» не приводится. Не мудрено! Ведь нематериальная реальность существует только в головах верующих, причем оказалась она там при помощи религиозной пропаганды. Никакой «не-физической», то есть нематериальной реальности не существует. Есть материальная реальность, которая еще не познана. Но непознанность не делает ее нематериальной.

Возвращается автор и к своему старому «доказательству» союза религии и науки — ссылками на научные авторитеты. Абсурдность данной спекуляции уже была показана в самом начале данной статьи.

Тогда апологет религии обращается к  Эйнштейну. Правда, не следовало ему давать вот такую цитату:

«Моя религия состоит в чувстве скромного восхищения перед безграничной разумностью, проявляющейся в мельчайших деталях той картины мира, которую мы способны частично охватить и познать нашим умом. Эта глубокая эмоциональная уверенность в высшей степени логической стройности устройства Вселенной есть моя идея бога».

Где здесь хоть слово о высшем разуме? Если внимательно прочитать данную цитату, то становится понятно, что Эйнштейн «богом» называет, не некую сверхъестественную силу, определившую «стройность устройства Вселенной», а саму логическую стройность.  Ну, так и материалисты не отрицают эту логическую стройность, познаваемую человеком. Так что у Эйнштейна здесь только терминология религиозная, но не более того.

Вместо исследования сущности явлений, познания объективных законов развития материального мира, идеализм, пропагандируемый Кураевым, предлагает сконцентрироваться на своих ощущениях, дескать, именно эти ощущения и есть реальное положение дел, а, изменив ощущения, можно это реальное положение дел изменить. То есть если пролетарий не осознает своего по сути рабского положения, а считает себя, к примеру, «русским патриотом», то его рабское положение «отменяется». Если капиталист усердно занимается благотворительностью или церковь посещает регулярно, то и эксплуататорская сущность его «отменяется». Если кто-то «общается с богом» и чувствует его «помощь», то и бог от этого становится «реальностью».

Капиталистический мир – это мир образов, мифов, идеологем, очистить от которых подлинную сущность явлений – далеко не простая задача. И сегодня важнейшая задача материалистов-диалектиков дать достойный идейный отпор апологетам идеализма и религии с подлинно марксистских позиций. Поэтому, вернется Кураев на свой пост или нет, мы должны, аргументировано разоблачать его идеи направленные против истины и здравого смысла.

 Петр Иванов.

                      

Расскажите своим друзьям