Сиддхаттха Готама

 

 

Я начинал подозревать, что последователи традиции Махаяны в некоторых случаях теряли из виду первоначальное учение Будды.

В течение многих лет, проведенных в монашестве, я периодически натыкался на потрясающие пассажи в текстах палийского канона, которые звучали совершенно иначе, чем те, что я привык связывать с возвышенной и совершенной фигурой Шакьямуни Будды. Палийский канон – это корпус буддийской литературы, сохранившейся на языке пали, который содержит сотни бесед и подробных инструкций по монашеской жизни, которые, как полагают, были произнесены Сиддхаттхой Готамой, историческим Буддой. Пали – эндемическая форма классического санскрита, произошедшая из северных индийских диалектов, на которых говорил сам Готама. Канон сохранялся в устной традиции благодаря памяти монахов в течение приблизительно четырехсот лет, прежде, чем был записан на Шри-Ланке в первом веке до нашей эры.

В Калама-сутте  учение Будды предстает в таком виде, который идет вразрез с большинством традиционных буддийских представлений. Вот основные отличительные черты: не уважение к традиции и линии передачи учений, а опора на самого себя; не вера в догматы, а важность личного испытания идей на жизнеспособность; не цепляние за метафизические представления о перерождении и карме, но предположение, что этот мир может быть единственно существующим.

 Читая тексты палийского канона, я также познакомился с метафизическими вопросами, которые Будда отказывался комментировать. Это те «вечные» вопросы, на которые религии якобы дали ответы: вечна вселенная или не вечна? Конечна или бесконечна? Тождествен ли ум телу или нет? Существует ли жизнь после смерти или нет? Будда уклоняется от этих вопросов, потому что ответы на них не способствуют продвижению по пути, который он проповедует. Он уподобляет человека, озабоченного такими спекулятивными проблемами, человеку, который был поражен отравленной стрелой, но отказывается удалить ее, пока не узнает «имя и род того, кто послал ее; воспользовался он большим луком или арбалетом; был ли наконечник стрелы расщеплен, изогнут или с зазубринами». Единственное, что должно его беспокоить, это удаление стрелы из тела. Все остальное не важно.

 

 В другой проповеди из палийского канона Будда сравнивает людей, одержимых такими вопросами, со слепцами, которых вызвал царь, чтобы они описали слона. Каждый слепой прикасался к различным частям животного. Тот, кто держал хобот, говорил, что слон – это труба; кто ощупывал его туловище, заявлял, что слон – это стена; а тот, кто держал хвост, был убежден, что слон – это канат. Таким образом, занятия метафизикой не только не в состоянии решить вечную проблему страдания, но также порождают частичное и искаженное изображение сложной человеческой реальности.

Из этих текстов становилось понятно, что первоначальный подход Будды был терапевтическим и прагматичным, а не спекулятивным и метафизическим. Отказываясь отвечать, тождественны ли сознание и тело или существует ли жизнь после смерти, он подрывает возможность построения теории перевоплощения. Поскольку без подтверждения существования нематериального ума или жизни после смерти трудно – или вообще невозможно – последовательно говорить о перерождении и карме. Но, вразрез со словами Будды, сохранившимися в этих текстах, мои тибетские учители настаивали, что, если вы не верите в нематериальность ума и перерождение, то вы не можете даже считать себя буддистами. Поскольку слова Сиддхаттхи Готамы превратились в религию под названием «буддизм», я начал подозревать, что, возможно, произошла какая-то ошибка.

Я понял, что именно те идеи и концепции буддизма, которые я не мог принять, находили точное соответствие в родственной буддизму другой индийской религии – в индуизме. Перерождение, закон кармы, боги, другие области существования, освобождение от круговорота рождения и смерти, абсолютное сознание: все эти идеи предшествовали  Будде. Для многих его современников эти понятия были частью естественного описания мира. Поэтому они не относились к сущности его проповеди, а просто отражали древнеиндийскую космологию и сотериологию.

Я начал четко понимать, что наиболее близкими для меня в учении Будды были именно те идеи, которые не  могли быть заимствованы из классической индийской мысли. Поэтому я должен был тщательно прочитать палийский канон и собрать все те отрывки, в которых наиболее сильно ощущалось присутствие индивидуального голоса Сиддхаттхи Готамы. Все, что приписывалось ему, но могло бы встретиться и в классических индийских текстах Упанишад или Вед, я должен был заключать в квадратные скобки и откладывать в сторону. Сделав это, я затем должен был оценить, может ли то, что я отсеял как подлинное слово Будды, служить подходящей основой для построения последовательной системы мировоззрения современных светских буддистов.

В своем поиске исторического Будды я должен был слой за слоем снимать мифологический материал, который скрывает под собой человеческую личность. Чтобы понять, кем он был, нужно было отбросить идеализированное изображение безмятежного и совершенного учителя, который не способен ошибаться.

 

В палийском каноне поразительным образом ничего не говорится о молодых годах Сиддхаттхи Готамы. У нас нет, практически, никакой информации о времени, предшествовавшем его драматическому уходу из дома в возрасте двадцати девяти лет, когда он решил стать странствующим аскетом. В одном из немногих рассказов о событиях своего детства, о которых он хоть что-то сообщает, он говорит, что однажды вошел в медитативное состояние, когда сидел в тени миртового дерева, пока его отец занимался какими-то делами в поле. Нам ничего не известно о его воспитании, образовании, знакомых, первых желаниях и страстях или деятельности, которой он был занят. Весь период с юности до двадцати девяти лет представляет собой одно большое белое пятно.

 Отец Будды был не царем, а благородным главой клана Готама, который служил председателем Собрания в княжестве Сакия. Самое большее, кем он мог быть, это своего рода глава провинции, или наместник. «Царство» Сакия было частью более сильного царства Косала, которым управлял царь Пасенади из столицы Саваттхи, примерно в ста тридцати километрах к западу от сакьев. «Сакьи – вассалы царя Косалы, – признавал Сиддхат-тха Готама. – Они оказывают ему скромную службу и приветствуют его, оказывают ему почести, собирают и платят ему подати». И хотя рассказ о вышеупомянутых четырех встречах излагает сам Готама в одной из проповедей Канона, он, на самом деле, является частью мифического рассказа о другом Будде по имени Випасси, который жил в далеком прошлом. Сюжет не имеет никакого отношения к самому Готаме.

Нужно также отказаться от широко распространенного изображения Готамы как отрешившегося от мира монаха, созерцательного мистика, единственная цель которого состояла в том, чтобы показать своим ученикам путь к конечному освобождению от циклического существования. Этот образ скрывает от нас его роль критика социального неравенства и реформатора, отвергавшего ключевые религиозные и философские идеи своего времени, высмеивавшего касту брахманов и ее теистические убеждения и предлагавшего совершенно новый путь, согласно которому могли жить как отдельные люди, так и целые сообщества.

Сиддхаттха Готама сравнивал себя с человеком, который вошел в лес и обнаружил там «древний путь, по которому путешествовали люди в прошлом». Последовав по этому пути, этот человек приходит к руинам «древнего города с парками, рощами, водоемами и крепостными валами». Затем человек этот идет к местному правителю, чтобы рассказать ему о своем открытии, а затем убеждает царя «восстановить город, чтобы он вновь стал процветающим, богатым и населенным людьми». Готама объяснил, что этот «древний путь» служит метафорой срединного пути, который привел его самого к пробуждению. Но этот путь он изобразил ведущим не к Нирване, а к восстановлению города.  Он считал свое учение – Дхамму – основой для цивилизации.  

 

    

Согласно Сутта Нипате,  одному из самых древних текстов палийского канона, царь Магадхи увидел с крыши своего дворца Готаму, спокойно идущего по улицам города. Он приказал своим слугам разузнать, кто этот человек и где он остановился. Затем он отправился на колеснице к холму Пандава, чтобы встретить его. Он сказал: «Ты молод и прекрасен, в расцвете своей юности, высокородный царевич, который должен украшать армию во главе предводителей. Я с радостью дарую тебе богатство и почет. Скажи мне: где ты родился?» Готама объяснил, что он был уроженцем Косалы, потомком «солнечного рода», из племени сакьев, народа, который жил на склонах Гималаев. Но он отклонил предложение царя. «Я уверен в своем отречении от мира, – сказал он Бимбисаре. – Мое сердце радуется борьбе, которую я веду».

В чем заключалась эта борьба? Мы знаем только то, что он провел некоторое время в общинах двух учителей: Алары Каламы и Уддаки Рамапутты. Первый обучал его однонаправленной концентрации на «небытии», а второй – на «ни-восприятии-ни-не-восприятии». Скорее всего, это были йогические техники, позволяющие разорвать все связи с феноменальным миром и достичь единения с Брахманом, абсолютной и трансцендентной реальностью. Готама достиг совершенства в этих медитативных практиках, и каждый учитель хотел, чтобы он разделил с ними бремя руководства общинами. Но он понял, что сколько бы времени он ни оставался в этих глубочайших трансовых состояниях, они не могли дать ему того покоя, которого он искал. «Не найдя пользы в этих учениях, – сказал он, – я оставил их и ушел».

Еще нам известно, что он предавался жесточайшему аскетизму. Он вспоминал: «Я принимал только чуть-чуть пищи, немного бобового супа, супа из чечевицы, вика или гороха. Моё тело сильно истощилось. Из-за того, что я так мало ел, мои члены стали похожи на сочленения стеблей лозы или бамбука… Моя спина стала похожа на горб верблюда… Мои рёбра выперли наружу, как балки старого покошенного сарая. Блеск моих глаз утонул в глазницах, подобно блеску воды в глубоком колодце… Кожа моей головы сморщилась и иссохла, подобно тому, как зелёная горькая тыква высыхает и сморщивается на жаре и ветре… Кожа моего живота настолько прилипла к позвоночнику, что, когда я трогал живот, то мог ухватить и позвоночник… Когда я писал или испражнялся, я прямо там же падал лицом вниз… Когда я хотел облегчить тело, потерев его члены руками, волосы – сгнившие на корню – выпадали там, где я тер».

Это подробное описание самоумервщления описывает человека на грани безумия, находящегося в разладе со своим телом, отчаянно ищущего трансцендентного. Впоследствии он признавал: «Через эти мучительные аскетические практики я не достиг какого-либо высшего состояния сознания или отличия в знании и постижении». И он спрашивает: «Может ли существовать иной путь к пробуждению?» Тогда он вспоминает время, когда он у себя дома сидел под миртовым деревом и вдруг «вошёл и пребывал в первой джхане: восторг и счастье… сопровождались направлением ума и удержанием ума». Такое удовольствие, он понял, не является чем-то, чего стоит избегать. Оно могло бы даже позволить ему решить свою дилемму. Но этого удовольствия «трудно достичь с настолько истощённым телом. Что если я приму какую-нибудь твёрдую пищу: немного риса и каши?» Так он и поступил тогда.

Эта история отвечает интересам тех, для кого важен образ Готамы как отрекшегося от мира отшельника, который отверг все духовные практики своего времени. Из нее следует, что его достижения в йогических практиках и слава великого йогина позволяли ему организовать свое религиозное движение, но были совершенно бесполезны для формулирования собственных идей. Создается такое впечатление, что в течение этих шести лет Готама действительно только и делал, что экспериментировал с трансовыми состояниями и самоумервщлением. Нет никаких упоминаний о спорах и дебатах, которые он мог вести с другими отшельниками, ничего не говорится о философских и религиозных темах той эпохи или надеждах и тревогах, которые заботили Готаму. Поэтому не ясно, почему, когда он начинает проповедовать, язык его бесед и наставлений настолько самобытен по стилю и содержанию. Готама говорит уверенно, иронично, иногда шутливо, неметафизично и прагматично. За время становления своего учения он четко и уверенно дистанцировался от идей и ценностей брахманистской традиции. Но как это произошло, мы точно не знаем.

«Эту Дхамму, которую я постиг, – сказал Готама, описывая свое пробуждение под ветвями первого дерева – , трудно увидеть, она глубока, трудна для понимания, тиха и превосходна, не ограничивается мыслью, тонка, доступна лишь мудрым. Но люди полагаются на свое место: они находят удовольствие в своем месте и упиваются своим местом. Трудно таким людям увидеть эту основу: взаимообусловленность, зависимое происхождение.

Это описание человека, который отправился в странствие и достиг своего места назначения. То, что он нашел, было очень странным и незнакомым, трудно поддающимся концептуализации или выражению в словах. Но в то же время он понял, что другие должны испытать то же, что и он. Ибо осознанная им истина, «взаимообусловленность» – когда одни вещи дают начало другим вещам, – в определенном смысле довольно очевидна. Все знают, что семена дают начало растениям и яйца дают начало цыплятам. И все же он утверждал, что «зависимое происхождение» чрезвычайно трудно увидеть.

Почему? Потому что все люди не видят фундаментальной обусловленности своего существования, будучи ослепленными привязанностью к своему месту.  Чье-либо место – это то, с чем человек наиболее сильно связан. Это основа, на которой возводится все строение личности. Она формируется, поскольку человек идентифицирует себя со своим физическим местонахождением и социальным положением, религиозными и политическими ценностями в силу инстинктивной убежденности в том, что он представляет собой индивидуальное эго.

Место – это то, на чем мы стоим и откуда высказываемся против того, что, как нам кажется, угрожает всему, что есть «мое». Это наше отношение к миру: оно охватывает все, что лежит по эту сторону границы между «я» и «ты». Привязанность к своему месту дарит ощущение постоянства и надежности посреди совсем непостоянного и ненадежного существования. Мы боимся потерять свое место, потому что для нас это означает, что все близкое и дорогое нам может быть уничтожено хаосом, бессмыслицей или безумием.

Поиски Готамы привели его к отречению от всего, что привязывало его к своему месту: от своего царя, родины, социального положения, семьи, убеждений, представления о собственной самости (телесной или духовной), – но это не привело к психическому расстройству. Поскольку, отказавшись от своего места (ālауа),  он достиг основы (tthāna).  Но эта основа не походит на твердое основание места. Это зависимая, изменчивая, неопределенная, непредсказуемая, захватывающая и ужасающая основа, которая называется «жизнью». Жизнь – это безосновная основа: едва она появляется, как тут же исчезает только для того, чтобы обновить себя, но незамедлительно разрушиться и снова обратиться в ничто. Она бесконечно утекает, как река Гераклита, в которую нельзя вступить дважды. Если вы пытаетесь ухватить ее, она просачивается между вашими пальцами.

Эта безосновная основа не есть отсутствие поддержки. Просто она поддерживает вас по-другому. Если место может связать вас и закрыть вас от всего окружающего, жизнь позволяет вам идти вперед и открывает вас навстречу миру. Она не останавливается ни на мгновение. Чтобы найти в ней поддержку, необходимо относиться к ней по-другому. Вместо того, чтобы крепко стоять на ногах и держаться обеими руками за свое привычное место ради чувства уверенности и безопасности, вы должны камнем броситься в ее мерцающий поток и плыть по ее течению, как быстрая рыба. Готама называл этот опыт «вступлением в поток».

 

     

Пробуждение Готамы означало радикальную смену мировоззрения, а не обретение некого высшего знания. Он не использовал слова знание  и истина,  чтобы описать его. Он говорил только об осознании обусловленной основы – взаимообусловленности, «зависимого происхождения», – которая до тех пор была скрыта его привязанностью ко всему постоянному. Хотя такое пробуждение обязано привести к переоценке того, что каждый «знает», само пробуждение не является познавательным актом. Это, прежде всего, экзистенциальная смена жизненных установок, радикальное изменение внутри себя и по отношению к другим людям и окружающему миру. Готама не получил готовые ответы на главные вопросы жизни, но теперь он мог ответить на них с совершенно новой точки зрения.

Чтобы строить жизнь на этой вечно движущейся основе, нужно, в первую очередь, прекратить быть зацикленным на том, что происходило в прошлом и что может произойти в будущем. Нужно более ярко переживать то, что происходит здесь и сейчас. Не нужно отрицать реальность прошлого и будущего. Но необходимо по-новому относиться к непостоянству и бренности жизни. Вместо того, чтобы тосковать о прошлом и мечтать о будущем, необходимо нынешний момент воспринимать как результат прошлого и причину будущего. Готама призывал не погружаться в вечное, мистическое здесь-и-сейчас, но решительно встречаться с обусловленным миром, который раскрывается перед нами каждое новое мгновение.

Переживание того, что происходит в настоящем, требует постоянной практики внимательности, которую Готама называл «единственным путем», ведущим к достижению концентрации на настоящем и чуткости, которые оптимально подходят для существования на безосновной основе. Он говорил, что внимательность (сати)  основывается (patthāna)  на всем, что возникает в теле, чувствах и уме, а так же и во внешнем мире. Внимательность должна осознавать  то, что происходит в данный момент. Это противоположно повседневному опыту, когда мир проходит перед глазами как будто в тумане или когда мы, напротив, переживаем события с такой интенсивностью, что реагируем прежде, чем успеваем подумать.

Внимательность полностью сосредоточивается на данных ежедневного опыта. В ней нет ничего трансцендентного или божественного. Она служит противоядием против теизма, лекарством от сентиментального благочестия, отточенным скальпелем для опухоли веры в сверхъестественное. «Когда монах делает долгий выдох, – говорил Готама, – он осознает: “Я делаю долгий выдох”. Делая короткий вдох, он осознает: “Я делаю короткий вдох”». Такой человек действует в полном сознании, когда смотрит вперед и когда отводит взгляд, когда сгибает и разгибает свои члены, носит свое одеяние и переносит свою миску, когда ест, пьет и пробует на вкус, испражняется и мочится, идет, стоит, сидит, засыпает, просыпается, говорит и хранит молчание.

 

      

Нет ничего низкого или приземленного, что было бы не достойно внимательности. Она принимает в качестве объекта все, что возникает в поле зрения сознания, независимо от того, насколько неприятно или болезненно оно может быть. Не нужно искать или надеяться обрести некую истину, скрывающуюся за явлениями. Имеет значение только то, что происходит, и как вы на это реагируете.

Уделяя внимание тому, что происходит внутри и вокруг него, Готама объял всю совокупность взаимозависимо возникающих событий. Его пробуждение было результатом не только одного интеллектуального теоретизирования, но и постоянного, сосредоточенного внимания к своему опыту. Основа, которой он достиг, подарила ему новый взгляд на жизнь, родившийся из готовности принять взаимозависимое происхождение. Тем, продолжал он свои рассуждения, «кто восхищается и упивается своим местом, также трудно увидеть эту основу: усмирение желаний, исчезновение жажды, привязанности, прекращение, нирвану».

Кажется, что-то остановилось глубоко внутри Готамы. Он освободился от жизни в этом мире с ограниченной точки зрения своего места. Он мог оставаться полностью погруженным в бурлящий поток событий, и при этом его не беспокоили порождаемые ими желания и страхи. Полный покой лежал в основе этого видения вселенной, необычное устранение знакомых привычек, отсутствие – по крайней мере, временное – беспокойства и суматохи. Он нашел способ бытия в этом мире, который не был обусловлен жадностью, ненавистью или неведением. Это была нирвана. Теперь перед ним открылся путь взаимодействия с миром с точки зрения непривязанности, любви и истины.

Сущность пробуждения Готамы состояла в его окончательном принятии обусловленности бытия. «Тот, кто постигает зависимое происхождение, – говорил он, – постигает Дхамму; а тот, кто постигает Дхамму, постигает зависимое происхождение». Он осознал, что и он сам и окружающий мир представляют собой изменчивые, обусловленные события, которые возникли из других изменчивых, обусловленных событий, но которые не были обязаны произойти.  Если бы он сделал другой выбор, все могло повернуться иначе. «Оставьте прошлое, – сказал он страннику Удайину. – Оставьте будущее. Я научу вас Дхамме: когда это существует, оно приходит к существованию; с возникновением этого, это возникает. Когда это не существует, оно не приходит к существованию; с прекращением этого, это прекращается».

 

  

Сиддхаттха Готама отверг представление, что свобода или спасение заключаются в получении привилегированного доступа к вечному, необусловленному источнику или основанию, будь то мировая душа или Бог, Чистое сознание или Абсолют. Свобода, для Готамы, означает свободу от жадности, ненависти и от неведения. Кроме того, такое освобождение (нирвану) можно обрести не путём ухода из мира, а путём глубокого постижения его обусловленной природы.

 

Стивен Бэчелор

Отрывок из книги: «Что такое буддизм? Исповедь буддийского атеиста».

 

Расскажите своим друзьям